![](../../img/greenline.gif)
… о ксенофобии в российском
обществе
![](../../img/logo/logo_ng.jpg)
|
Ксенофобия как проблема: вчера и сегодня
|
И в идеологии, и в массовой психологии российского общества
действует один и тот же механизм отталкивания от других
Поток сообщений в СМИ об участившихся в последнее время
нападениях на иностранцев, выходках с "политическим подтекстом"
русских нацистов, скинхедов, активистов движений против "нелегальной
миграции" и прочей шпаны так и не вызвал общей дискуссии о
том, какова природа этих явлений. Публицистические выкрики - "доколе?
" или "фашизм идет! " - быстро становятся рутиной.
Региональные власти вяло отбиваются, федеральные - отмалчиваются,
чувствуя, насколько тесно связана эта проблема с тематикой федерализма,
с чеченской войной, положением на Кавказе, с провальной миграционной
политикой. Мнения специалистов все реже появляются в средствах массовой
информации. У образованной публики, еще недавно казавшейся способной
отзываться на то, что происходит в стране, быстро притупляется острота
восприятия усиливающейся социальной агрессии. В поле внимания прессы
(правильнее было бы сказать - малой части прессы, ибо, как показывают
специальные исследования, зараженность СМИ языком вражды и ненависти
носит общий характер) оказываются лишь крайние формы, эксцессы радикальных
националистов или нацистов.
Между тем сегодня общий уровень этнической неприязни в России в
два-три раза выше, чем в большинстве других стран Европы (исключая,
разумеется, зоны недавних этнических войн и чисток в бывшей Югославии).
Но так было не всегда.
Примитивная солидарность
В конце 80-х годов, незадолго до распада СССР, общий уровень этнофобий
именно в России был заметно ниже, чем в большинстве других республик
СССР, особенно в тех, кто переживал на тот момент процессы национальной
консолидации. Об этом говорили результаты первых общесоюзных и общероссийских
репрезентативных опросов по национальным проблемам, проводившихся
сотрудниками Аналитического центра Юрия Левады (до 2003 г. он назывался
ВЦИОМ). В 1989 году признаки явной ксенофобии обнаруживало примерно
20% населения СССР, агрессивной этнофобий - около 6-12%. На волне
ожиданий перемен, иллюзий скорого и быстрого превращения страны
в "нормальное цивилизованное государство", в условиях
осознания исторического тупика, в котором оказался СССР после десятилетий
холодной войны и конфронтации со всем миром, подавляющее большинство
населения (53% россиян) вполне разумно считало, что незачем искать
врагов, когда все дело в том, какие мы, как мы живем. Немало было
и тех, кто проявлял полную индифферентность к самой проблеме межнациональных
отношений, поскольку реально не сталкивался с приезжими в своей
повседневной жизни (чаще всего это были малоподвижные сельские жители,
пожилые и малообразованные люди). Лишь 13% в общем и целом называли
каких-нибудь "врагов страны" (США, ЦРУ, Запад, евреев,
мусульман, мафию, коммунистов, фашистов, сепаратистов и т.п.), равно
как и перечисляли особо антипатичные им "национальности".
Показатели этнической неприязни, скрытой враждебности к чужим в
России были до 1994 г. значительно ниже, чем, скажем, в Польше,
Венгрии, Чехии (в последней ксенофобия проявлялась в первую очередь
по отношению к цыганам), в восточных землях Германии или даже в
Австрии, традиционно отличавшейся высоким уровнем антисемитизма
и антимигрантскими настроениями. Но если в восточноевропейских странах
успех реформ и последующих социальных преобразований повлек за собой
последующее снижение уровня ксенофобии, то в России их неудача дала
обратный эффект.
В 1989-1992 гг. еще можно было говорить о довольно значительном
потенциале сопротивления любым формам этнонациональной агрессии
и насилия, этнической дискриминации. Более половины населения России
в 1990 г. осуждало любые проявления неприязни, этнократические претензии
тех или иных республиканских элит, оскорбительные оценки тех или
иных народов и т.п. Еще сильна была значимость официально задаваемой
нормы "советской", а не "национальной", "титульной",
идентичности, декларировавшей равенство всех народов СССР.
Развал соцлагеря, а затем крах СССР подорвали структуру этих самоопределений
и, напротив, актуализировали более примитивные (поскольку более
архаические) слои массовых представлений и механизмы этнической
солидарности, связанные с дистанцированием, отчуждением от других.
В ситуации усиливающегося кризиса, нестабильности, дезориентированности
акцент на собственной или чужой этнической принадлежности постепенно
становился рутинным выражением социальных и групповых барьеров,
коллективных привилегий, прав и претензий. Это не есть исключительно
или собственно российское явление - "мирный" распад тоталитарных
систем везде сопровождался ростом национализма и этнической солидарности,
поскольку в ситуации "естественной" деидеологизации они
оставались "резервными" формами коллективных представлений
о целом. Другое дело, что в восточноевропейских странах национализм
соединился с ориентациями на Запад, стремлением в Европу, усилиями
гражданского общества по созданию такой государственно-политической
системы, которая бы не допускала государственного террора и насилия.
В России дело пошло другим образом. Здесь массовые состояния фрустрации,
шока от начавшихся изменений, неуверенности в настоящем и страха
перед будущим вызвали волну идеологического неотрадиционализма (ностальгии
по империи, великой державе, по твердому порядку, утешительные переживания
национальной гордости за фантомы своего героического прошлого) и
консервативного, защитно-компенсаторного национализма. Последний
нашел свое выражение в росте как антизападнических настроений, усилении
изоляционизма, с одной стороны, так и массовой, диффузной ксенофобии,
неприязни к приезжим - с другой. Это не разноприродные явления,
а действия одних и тех же механизмов примитивной солидарности, основу
которых составляет отталкивание от других - неважно, направлено
ли оно вовне или вовнутрь страны.
Мигранты и мы
Если еще в 1991 г. почти 60% россиян соглашались с тем, что стране
в будущем следует "идти по пути развитых стран Запада",
то уже в 1994 г. 42% россиян считали, что "Россия всегда вызывала
у других государств враждебные чувства", а к началу 2000-х
гг. доля согласных с таким мнением выросла до 66%. Те же две трети
опрошенных раз за разом говорили исключительно об отрицательном
влиянии западной культуры на жизнь России. В феврале 1994 г. уже
56% респондентов считали, что реформы и приватизация должны привести
к политической и экономической зависимости России от Запада (противоположных
взглядов придерживались 44%). Самые большие страхи и фобии этого
рода фиксировались у тех, у кого, по их самооценкам, снизилось общественное
и материальное положение.
Соразмерно усилению тенденции к изоляционизму и антизападничеству
росла и внутренняя ксенофобия. В июне 1990 г. сравнительно большое
число людей (27%) на вопрос, как бы они отнеслись к тому, чтобы
беженцы селились в том месте, где живут опрошенные, ответило "положительно",
34% - высказалось в том духе, что им все равно, и 30% были настроены
"отрицательно". Этническая принадлежность мигранта в этот
момент была непроблематичной, поскольку на тот момент абсолютное
большинство населения страны идентифицировало себя в качестве граждан
СССР, а не той республики, где они жили (кроме Прибалтики). По крайней
мере, на словах большинство - 52% -опрошенных говорили, что национальность
в данном случае не имеет значения.
В 1993 г. около трети опрошенных были убеждены в том, что в социальных
бедствиях России повинны нерусские, живущие в стране. Мнение, что
люди нерусских национальностей "пользуются в России чрезмерным
влиянием", разделяли уже 54% респондентов (несогласных с ним
был только 41%), причем существенных различий в ответах людей из
разных социально-демографических категорий не было. К середине 90-х
гг. симптомы этого рода в разной степени концентрации обнаруживали
почти 75% опрошенных. Но при этом изменился и сам характер миграции.
Видимая часть миграции в конце советской эпохи рассматривалась обществом
прежде всего как поток беженцев или вынужденных переселенцев, ставших
жертвами межнациональных столкновений, погромов и резни (имевших
место главным образом в Средней Азии или на Кавказе), или нетерпимости
со стороны коренного населения, почувствовавшего слабость власти.
Поэтому большинство россиян в то время считало необходимой государственную
помощь приехавшим как жертвам межнациональных конфликтов или беженцам
из районов межэтнических столкновений. Впрочем, чем ближе эта проблема
касалась самого респондента, тем сильнее были негативные реакции
в отношении к мигрантам. С началом восстановительного экономического
роста в Россию потянулись мигранты, мотивированные прежде всего
экономическими интересами, проблемами выживания, безработицей, перенаселением.
К этому времени благодаря реформам возникли рынки труда и жилья,
достаточные для того, чтобы открылись возможности для совершенно
новых форм профессиональной деятельности и, соответственно, дополнительной
занятости -частного предпринимательства, торговли, обслуживания,
мелкого производства и т.п. Шансы местного населения влиться в новые
сферы экономики оказались не настолько отличными от шансов мигрантов,
чтобы обеспечивать постоянным жителям гарантированные социальные
преимущества. Однако у мигрантов стимулы были гораздо выше. У них
не было надежд на социальные гарантии, на которые продолжали рассчитывать
коренные жители. (Как показывает опыт всех современных стран, мигранты
в первом поколении проявляют гораздо большую активность, работоспособность,
честолюбивое желание пробиться, чем постоянное население, пытаясь
не просто вписаться в "большое сообщество", но и продемонстрировать
окружающим, что они, добившись успеха, усвоили его базовые ценности.)
Во многих случаях решающее значение имели культурные и традиционные
факторы: дух предприимчивости, престиж занятий торговлей, опыт авантюризма
и выживания, отсутствие привычных представлений об иерархии профессий
и занятий, слабость или незначимость привычных норм государственного
патернализма и др. В такой ситуации мигранты, заполнив вакансии
в стремительно развивающейся системе обслуживания, торговле, малом
и среднем бизнесе, частном строительстве, городском хозяйстве, стали
заметным явлением социальной жизни, и на них проецировались массовые
негативные установки, канализировалось раздражение и фрустрация,
особенно у дезадаптированной части населения (составлявшей в разные
годы кризиса от трети до половины всего городского сообщества России).
К концу 1995 г. (опрос в октябре 1995 г., N = 2400) уже почти половина
опрошенных (47%) полагали, что миграция превратилась в "большую
проблему" российского общества ("не очень значительной
проблемой" ее считали 26% опрошенных, а 17% вообще не думали,
что эта тема заслуживает серьезного обсуждения, или отрицали само
существование такой проблемы). К концу же первого президентского
срока Путина мнения о том, что "приезжих стало слишком много",
разделяли уже большинство россиян. Такое заключение подтверждают
и результаты совсем недавнего опроса (ноябрь 2005 г.): "Какие
чувства вы испытываете по отношению к приезжим с Северного Кавказа,
из Средней Азии и других южных стран, проживающих в вашем городе,
районе": "уважение" - 2%, "симпатию" -3%,
"раздражение" - 20%, "неприязнь" - 21%, "страх"
- 6% и "никаких особых чувств" -50% (затруднились ответить
всего 2%, что говорит о выраженности в массовом сознании подобных
установок). Суммируя, получим, что негативные чувства проявляются
у 47% населения, то есть на порядок превышают позитивное отношение
(5%).
Иерархия врагов
Хотя структура массовых этнических предрассудков оставалась практически
той же самой на протяжении последних 15 лет, интенсивность выражения
отдельных фобий и агрессивных установок по отношению к чужим могла
меняться под влиянием внешних событий или внутренних обстоятельств.
Список фобий возглавляют (с началом первой чеченской войны) чеченцы
и цыгане, чуть в меньшей степени - представители других северокавказских
народов, приезжие из Закавказья (уровень латентных антипатий по
отношению к представителям этих этническим групп составляет примерно
40-45% от всей массы населения, достигая в некоторых случаях, например,
к чеченцам, в последние годы максимальных значений 50-55%), тогда
как неприязнь к таким этническим группам, как таджики, узбеки, евреи,
эстонцы или татары, не превышает 15-20% всего населения, а к молдаванам,
украинцам или белорусам - 6-7%. Под влиянием больших кампаний в
массмедиа, длительных периодов агрессивной риторики влиятельных
политиков-популистов градус неприязни к тем или иным этническим
группам может повышаться (например, к прибалтам во время празднования
60-летия Победы или к украинцам после оранжевой революции), но эти
проявления антипатий, как правило, нестойки, и после окончания "кампаний
ненависти" ксенофобия возвращается к своему прежнему уровню.
Можно сказать, что этнические фобии и неприязнь к мигрантам представляют
собой ответ на реальные или воображаемые угрозы в ситуациях, когда
у населения, по его мнению, ограниченны ресурсы выживания и возможности
защиты своих позиций или интересов. Чувство опасности или тревожности
усиливается не только из-за собственно мигрантов, но и вследствие
недостаточности действий властей, неуверенности, что власти защитят,
общего недоверия населения к властям и основным социальным институтам.
Это реакция недостижительского, закрытого и неуверенного в себе
общества на процессы усложнения, развития, дифференциации социальной
структуры. Подобные попытки консервативной самозащиты исходят из
глубинных представлений о естественности иерархического устройства
общества, предполагающего деление на этносы, обладающие неравными
социальными и политическими правами. Нетрудно понять, что общим
вектором массовых настроений в данном случае будут требования к
властям проводить более жесткую и запретительную политику по отношению
к мигрантам (см. табл.1).
Носители ксенофобии - это не люмпены, не маргиналы, а "обычные
люди", средние по основным своим характеристикам (уровню образования,
доходам, ценностным предпочтениям и политическим взглядам): прежде
всего это квалифицированные рабочие и технические служащие без специального
образования и квалификации, а также низкоквалифицированные рабочие.
Более терпимо к приезжим относятся предприниматели, особенно негативно
- милиция и военные, рабочие и пенсионеры, хотя различия между группами
опрошенных в целом незначительны, что говорит о слабости или отсутствии
каких-то сил, способных влиять на общество в этическом или гуманистическом
плане. Раздражение вызывает сам факт адаптации приезжих, вписание
их в жизнь российских городов. Наибольшее возмущение фиксируется
именно в тех группах, которые непосредственно не конкурируют или
не сталкиваются с чужими. Военных и милицию больше всех "заботит",
что приезжие "отнимают рабочие места" у местных работников;
пенсионеров - что те "торгуют" и наживаются на местном
населении; руководителей и домохозяек - что развращают и подкупают
милицию; безработных - что "их очень много везде", учащимся
мигранты просто не нравятся, так как они "наглы", и т.п.
Различия в антипатиях по группам несущественны и связаны лишь с
принятыми нормами выражения неприязни (т.е. с различными способностями
артикулировать свои чувства). У тех, кто занимает более высокий
статус, кто в какой-то степени вынужден соблюдать рамки приличия
и сдерживать себя, этнофобия чаще выражается как "раздражение",
у низкостатусных и малоимущих - в "страхе", в требованиях
от власти гарантий, в склонности к более жестким запретительно-охранительным
мерам.
Всего лишь чуть больше трети опрошенных россиян (ноябрь 2002 г.,
N = 1600) полагают, что не следует никому запрещать заниматься бизнесом
на территории России (35%) или добавляют вполне разумно - "кроме
тех, кто находится на госслужбе или на выборных должностях"
(36%). Однако 14% считали, что нужно запретить предпринимательство
"кавказцам", еще 10% - китайцам, вьетнамцам, корейцам
и другим приезжим из стран Азии, еще столько же - "всем негражданам"
России. Кроме того, незначительное число респондентов требовали
запретить или ограничить предпринимательскую деятельность всем мусульманам
(4%), евреям (3%) и гражданам западных стран (около 3%). Примерно
такие же установки характеризуют отношение россиян к доступу на
государственную службу. 27% опрошенных считают, что никому не следует
чинить каких-либо препон, если человек идет работать в госаппарат
("кроме лиц, имеющих судимость", - добавляют 45%). Вместе
с тем требуют ввести запрет на прием на госслужбу "лиц кавказской
национальности" 15%, "мусульман" - 10%, евреев -
8%, бизнесменов - 6%, всех неправославных - 5%. Таким образом, почти
половина опрошенных россиян (45%) считает необходимым ввести барьеры
в доступе к позициям власти для социально чужих или инородцев. При
этом примерно 43-47% категорически возражают против любого присутствия
мигрантов в России.
Негативизм и запретительные рефлексы усиливаются по мере возрастания
социальной ценности позиции или величины собственности, могущих
стать доступными для чужих. Все это говорит о том, что мы имеем
дело не столько с реальной конкуренцией за ресурсы или за распределяемые
властями материальные или социальные блага, рабочие места и т.п.,
сколько с борьбой за символические ресурсы и статусы, что, конечно,
не делает проблему более легкой, но позволяет искать адекватные
средства для ее решения.
Массив разделяющих лозунг "Россия для русских" (см. табл.
2) медленно увеличивался с началом новой чеченской войны, общим
поворотом к русскому традиционализму, отмеченным с приходом Путина
к власти, и одновременным ослаблением иммунитета в отношении имморализма,
уменьшением сопротивления шовинизму. Масса диффузного недоброжелательства
в российском обществе заметно возрастает. Уровень негативизма, неприязненного
отстранения от чужого тем выше, чем сильнее угроза приближения чужаков
к тому, что считается для массового человека своим, близким, дорогим,
- дому, семье и т.п. Если можно еще говорить о некоторых групповых
различиях в отношении перспективы соседства с этническими чужими
(более жесткие барьеры - у низкообразованных опрошенных), то в отношении
к браку с нерусскими, приезжими всякие градации отношений исчезают:
здесь негативизм у респондентов из разных социальных категорий достигает
максимума, а колебания между отдельными группами оказываются малозначимыми.
В этом случае этнические барьеры превращаются в расовые.
***
Возможности понижения уровня ксенофобии открываются с появлением
у слабых и ущемленных групп общества (или самого общества) либо
новых перспектив, либо новых средств самоуважения. Но поскольку
изменения такого рода в ближайшей перспективе маловероятны, то можно
сделать вывод, что ксенофобия - синдром стагнирующего общества,
у которого отсутствуют моральные авторитеты и надежды на будущее.
Именно поэтому ксенофобия защищена от сомнений и критики. Лобовая
практика "просвещения темной массы, зараженной предрассудками",
абсолютно неэффективна. Проблема ксенофобии должна формулироваться
не как задача ликвидации ксенофобских настроений, а как задача их
контроля и редукции к каким-то общественно приемлемым и административно
регулируемым формам.
Лев Дмитриевич ГУДКОВ, доктор философских наук,
заведующий отделом социально-политических исследований
Левада-Центра. "Независимая газета", 26 декабря 2005 года
|